Новости

— Сергей Ренатович, закон принят Госдумой. Какой была реакция предпринимательского сообщества?

— Двойственной, и здесь сразу важно разделить две вещи, которые сейчас постоянно смешивают — в том числе намеренно.

Первое — само лицензирование. К нему у бизнеса претензий нет. Это современный, понятный инструмент наведения порядка на рынке, он полтора года обсуждался с деловым сообществом, параметры были согласованы, предприниматели к этой модели готовились — считали свою экономику с учетом стоимости лицензии, планировали инвестиции в приведение точек к лицензионным требованиям. Честному продавцу лицензия выгодна: она убирает с рынка тех, кто работает мимо кассы и продакт кому угодно и что угодно.

Второе — норма о региональных запретах. Вот она появилась, скажу прямо, под шумок: вошла в текст на стадии второго чтения, когда концепция закона уже принята в первом чтении и меняться, по логике законодательного процесса, не может. А это именно смена концепции: закон о допуске на рынок превратился в закон, позволяющий отдельную часть этого рынка ликвидировать — в любом из субъектов, по усмотрению региона. Конституционный суд в прошлом году специально высказывался о недопустимости таких манёвров на втором чтении. Поправка не проходила ни оценку регулирующего воздействия, ни публичное обсуждение с теми, кого касается напрямую. Можно говорить, что с такой сущностной поправкой этот законопроект стал принципиально новым.

Когда мы говорим о розничной сети по торговле табачной и никотиносодержащей продукции в нашей стране, то в системе ГИС МТ ЦРПТ, зарегистрировано 270 тысяч ИНН или 380-390 тысяч торговых точек по всей России. К сожалению, в последние годы в России наблюдается устойчивая тенденция по сокращению розницы в этой сфере: с 415-420 тысяч в 2014 году, в среднем на 1,2% в год. Однако уже в первом квартале 2026 года в виду вводимых ограничений и потенциального нового регулирования сокращение за квартал составило почти 8%.Цену пропущенной экспертизы, кстати, показала сама думская дискуссия. С трибуны звучали утверждения, не выдерживающие элементарной проверки, — например, что в России якобы не осталось ни одной российской табачной фабрики. Между тем после ухода из России некоторых иностранных игроков, предприятия отрасли перешли к российским собственникам, которые подхватили управление, смогли удержать операционный контроль и продолжить производство: а, это, я напомню бюджетообразующая отрасль, табачные производства, крупнейшие налогоплательщики несырьевого сектора.

Реакцию предпринимателей мы видим: в «ОПОРУ РОССИИ» со всей страны идут обращения от владельцев магазинов и павильонов, многие писали и напрямую Президенту, а в соцсетях прошла целая волна видеообращений предпринимателей из регионов — люди выходят на камеру и спрашивают, как планировать дело, которое завтра может быть закрыто решением регионального заксобрания. Так что реакция бизнеса относится не к закону, а к способу, которым в него встроили запретительную норму.

— Чем право регионов на запрет мешает лицензированию?

— Тем, что разрушает его основу. Лицензирование — это сделка государства с предпринимателем: выйди на свет, получи лицензию, выполни требования — и работай. Предприниматель в эту сделку вкладывается: пошлины, переоборудование точек, персонал, логистика. Это инвестиции с окупаемостью в годы. И тем же законом ему сообщают, что лицензированный бизнес может быть закрыт решением региона — не за нарушения, а просто потому, что регион так решил. Какой банк прокредитует дело с таким риском? Кто станет вкладываться в лицензию, ценность которой зависит от голосования, на которое ты никак не влияешь? В фундамент новой модели заложено противоречие, и оно будет подтачивать ее и главную цель — обеление рынка. Нельзя одной рукой выдавать лицензии, а другой — запрещать лицензированную деятельность.

— Сторонники запретов ссылаются на позицию Президента России: прошлым летом он поддержал предложение нижегородского Губернатора Глеба Никитина о проведении эксперимента. Как вы на это смотрите?

— Мы относимся к той договоренности с полным уважением — но именно поэтому видим, как сильно принятая норма от нее отличается.

Президент дал добро на эксперимент в отдельно взятом регионе. На то он и эксперимент, чтобы проводиться в ограниченном масштабе: один субъект вводит запрет, государство замеряет результат на основании четко зафиксированных метрик, Правительство докладывает, и дальше принимается взвешенное решение на федеральном уровне. Поправка же раздала запретительное право всем восьмидесяти девяти регионам. Эксперимент, в котором могут участвовать все, — уже не эксперимент, а всеобщая норма с отложенным стартом, иногда весьма неожиданным по началу действия.

Есть и вопрос последовательности. Правильный порядок шагов — сначала лицензирование: рынок становится прозрачным и измеримым, государство впервые видит его реальные контуры — сколько точек, какие обороты, какие налоги. И уже на этой основе — эксперимент, результаты которого можно честно измерить.

И самое важное, о чем почти не говорят: у эксперимента должна быть методология. Что замеряем — потребление, теневой оборот, налоговые поступления, доступность для несовершеннолетних? Какими инструментами, на каком горизонте, с чем сравниваем? Без ответов на эти вопросы непонятно, зачем и как эксперимент вообще проводится: без методологии не будет выводов — будет пять потерянных лет и спор лозунгов. Мы предлагали помощь именно здесь — методика оценки, отраслевые данные. Это предложение в силе.

— Пермский край и Нижегородская область ввели запреты, не дожидаясь марта 2027 года. Что там происходит?

— Происходит то, что экономисты могли предсказать заранее. Часть легальных точек закрылась или ушла за административную границу — вместе с налогами, которые теперь получает соседний регион. Часть торговли ушла в тень, к продавцу без маркировки и кассы. А часть осталась на месте и мгновенно мутировала: устройства больше не «продают» — их «обменивают по трейд-ину» на новые или оформляют покупателю в «аренду» по договору. Запрет не убрал товар с территории, он породил юридический фольклор. И заметьте, кто выиграл: нелегал и изобретательный обходчик. А проиграли — добросовестный продавец, который соблюдал правила, регион, потерявший налоги, и государство в целом. Но главный проигравший — потребитель: он остался один на один с нелегальным рынком, без защиты закона. Купил жидкость у теневого продавца — и в случае отравления контрафактом предъявлять претензии некому.

Отсюда же, кстати, растет и популярный аргумент «никто не знает, что внутри вейпа» — вспоминают громкие случаи, когда в устройствах находили запрещённые вещества. Давайте рассуждать объективно. Запрещенное вещество можно спрятать в любой бытовой предмет — хоть в выпечку, но никто на этом основании не предлагает запретить кондитерские изделия. Это вопрос к незаконному обороту наркотиков и работе правоохранительных органов, а не к товарной категории. А вот ответ на вопрос «что внутри» как раз и дает лицензионная модель: у легального продукта задекларированный состав, известный производитель, прослеживаемая партия. Неизвестно, «что внутри», ровно у нелегального товара — того самого, которому запреты освобождают рынок.

И вот здесь давайте еще раз отделим одно от другого. В России продажа этой продукции несовершеннолетним запрещена — закон действует уже давно. Но сторонники запретов, прикрываясь защитой детей, почему-то не говорят о том, как обеспечить соблюдение действующей нормы: контрольные закупки, ответственность нарушителей, регулярная работа контролирующих органов с нелегальными точками, которые как раз подросткам и продают. Вместо этого предлагается запрещать дальше — то есть закрыть тех, кто паспорт спрашивает, и отдать спрос тем, кто не спрашивал никогда. Это тупиковый путь. Защита детей — это исполнение действующих законов и полноценный контроль, а не наслаивание новых запретов поверх неисполненных.

— А как вопрос обращения вейпов решают другие страны? Какой международный опыт лежит в основе лицензионной модели?

— Очень разный, и в этом разнообразии вся поучительность.

Есть страны, пошедшие запретительным путем, — и ни одна не получила обещанного результата. Самый показательный пример — Австралия, где никотиновые вейпы доступны только через аптеки, по сути, полузапрет. Итог обсуждает весь мир: огромный черный рынок, за контроль над которым развернулась настоящая криминальная война — поджоги магазинов, передел территорий между группировками, сотни эпизодов насилия. В Индии с 2019 года действует полный запрет — нелегальный рынок процветает, продукция общедоступна, контроля никакого. А Вьетнам, пойдя по пути запрета, столкнулся еще с одним следствием: вместе с черным рынком устройств выросли и каналы наркотрафика — в нелегальной продукции стали находить запрещённые вещества. Запрет не просто не решает проблему, он открывает дверь следующей.

Есть противоположный пример совсем рядом — Беларусь. Наш партнер по Союзному государству пошел по пути умного регулирования: оборот под контролем государства, возрастные ограничения, и никаких региональных запретов. Рынок работает спокойно, без криминальных сюжетов.

И есть Китай, на который ссылались и в думской дискуссии — к сожалению, с фактическими ошибками. Звучало, что Китай, производя почти все вейпы в мире, у себя их полностью запретил: ни продавать, ни потреблять. Это не соответствует действительности. В Китае запрета нет — продажа и потребление легальны. Там действует жесткое государственное регулирование: отрасль под госмонополией, национальный стандарт на продукцию, лицензирование розницы, ограничения по вкусам, запрет продажи несовершеннолетним и через интернет. То есть Китай выбрал ровно ту модель, которую вводит федеральная часть нашего закона. Китайский опыт — это аргумент за лицензирование, а не за запреты, и ссылаться на него в пользу запретов — значит переворачивать его с ног на голову. Тем более стоит быть точными, когда речь идет о политике нашего стратегического партнера.

Мировой урок в итоге один: работает не запрет, а контроль.

— Что «ОПОРА РОССИИ» просит у Президента?

— Мы не просим переголосовать закон. Норма вступает в силу с марта 2027 года — впереди время, которого достаточно, чтобы провести обсуждение, пропущенное на стадии поправки. Мы просим поручения о широком общественном обсуждении — с экспертами, деловыми объединениями, регионами, медицинским сообществом. Его итогом может стать разумная модель применения нормы: возвращение к логике ограниченного пилота с понятной методологией, как изначально и предполагалось.

В дискуссии вокруг запретов нас настораживает один мотив: электронные системы доставки никотина то и дело противопоставляют традиционным сигаретам — как будто сигарета является меньшим злом. Наука говорит обратное: о соотношении рисков не раз высказывались ученые, в том числе известный онколог профессор Давид Заридзе, в том числе с площадки Петербургского международного экономического форума, — легальные электронные системы доставки никотина менее вредны, чем сигареты, тем более дешёвые. А с точки зрения рынка у такого противопоставления есть вполне измеримые последствия: потребитель запрещенной категории не испаряется — он идет либо в тень, либо к соседней легальной полке, а на ней стоят сигареты. Получается, что мера, поданная как забота о здоровье, на практике перераспределяет рынок в пользу самого вредного продукта. Не думаю, что авторы поправки ставили перед собой такую цель, — но именно к такому результату она ведет, и это еще одна причина, по которой решения подобного масштаба нельзя принимать без всестороннего обсуждения.

И последнее. Несогласие с конкретной поправкой, выраженное законным порядком, — это не давление на парламент, а нормальная часть законодательной работы: Конституция прямо обязывает власть обеспечивать участие гражданских институтов в выработке политики. Мы просим, чтобы это пространство для профессионального разговора сохранялось. Вся история взаимодействия Президента с малым бизнесом говорит о том, что он эту ценность разделяет, — поэтому мы и обратились именно к нему.

— Если регионы всё же начнут вводить запреты, что будет делать «ОПОРА РОССИИ»? Готовы идти в Конституционный суд?

— Такой сценарий мы рассматриваем, и наша позиция о конституционных дефектах нормы заявлялась официально — ещё на площадке правительственной комиссии мы просили зафиксировать ее в протоколе. Оснований несколько: изменение концепции закона на стадии второго чтения, о недопустимости чего Конституционный суд прямо высказался в постановлении № 16-П в апреле прошлого года; принятие нормы в обход оценки регулирующего воздействия и публичного обсуждения; нарушение единства экономического пространства — статьи 8 и 74 Конституции, когда субъект запрещает товар, находящийся в легальном федеральном обороте; наконец, несоразмерность меры заявленной цели — ее придется доказывать фактами, и эти факты мы будем собирать по каждому запретившему региону: легальная торговля, налоги и акцизы, теневой оборот, доступность продукции подросткам.

Но скажу честно: суд — не та развязка, которой мы хотим. Куда правильнее решить вопрос так, как он и должен решаться, — диалогом. Мы в нем готовы быть партнером, а не оппонентом. Собственно, все двадцать с лишним лет мы им и были.

— Если запрет бьет и по бюджету, и по легальному бизнесу, и по самой цели обеления рынка — в чём тогда его логика? Кому он в итоге выгоден?

— Судить не возьмусь, это не моя роль. Но кое-какие оценки, с поправкой на возраст и опыт, позволю себе дать.

Начну с того, что меня в этой истории не убеждает с самого начала, — будто все это про здоровье. Не про здоровье. Наука высказалась довольно ясно и публично, в том числе устами авторитетных учёных: легальные электронные системы доставки никотина менее вредны, чем сигареты. Если бы речь шла о здоровье нации, логика была бы ровно обратной той, что мы видим.

Тревожит прецедент. Регион получает право своим решением запретить товар, который легально обращается по всей стране, — и это удар не только по вейпам. Единое экономическое пространство не абстракция из учебника, это несущая конструкция государства; стоит однажды разрешить ее трогать на местах — и завтра по той же логике под запрет пойдет что угодно. Тревожит судьба отечественного бизнеса, который под запретами просто погибнет, а погибнув, не восстановится: дело не включается обратно щелчком выключателя — уходят люди, компетенции, инвесторы, и назад они не приходят. Тревожит черный рынок, который мало того, что плохо контролируем, так еще и тянет за собой наркотрафик — мы только что говорили про Вьетнам, и это не страшилка, это чужой реальный опыт. И тревожит легкость, с которой государство соглашается потерять акцизы и налоги — сейчас совсем не то время, чтобы так ими разбрасываться.

Кстати, если Минфин с этими деньгами расстается так спокойно — может, отдать их целиком регионам? Поверьте: вместе с легальным бизнесом регионы навели бы здесь порядок очень быстро.

А когда все это складываешь вместе, возникает простой вопрос — кому в итоге хорошо от того, что всем остальным плохо? Я убежден, что перед нами, по сути, прокси-борьба с российским бизнесом — конкурентная война, которую чужими руками ведут игроки из недружественных юрисдикций. Те самые, кому наша страна в свое время любезно позволила остаться и спокойно работать здесь. Смотрите, что выходит: запрет бьет прежде всего по отечественному бизнесу — он завязан на легальную розницу, которую как раз и закрывают. Своих, получается, зачищаем — а зависимость от иностранных игроков, наоборот, растет. И страна оказывается на крючке: случись так, что эта пара иностранцев в один прекрасный день соберет чемоданчики и уедет, — рухнет снабжение огромного рынка, на котором десятки миллионов потребителей. Вот вам и социальный взрыв на ровном месте — табачный бунт. Спрашивается, ради чего мы своими руками загоняем себя в такую уязвимость? Вот и вся арифметика «чем хуже, тем лучше». А кому от этого лучше — решайте сами.

Источник: Независимая газета